Speaking In Tongues
Лавка Языков

ЧАРЛЗ БУКОВСКИ

СТИХИ ПОСЛЕДНЕЙ НОЧИ НА ЗЕМЛЕ

перевел м.немцов

charles bukowski

THE LAST NIGHT OF THE EARTH POEMS

Автор хотел бы поблагодарить редакторов тех периодических изданий,

где были впервые напечатаны некоторые из этих стихов.

величайший актер наших дней

дни точно бритвы, ночи полны крыс

в темноту и на свет

будьте добры

мужчина с прекрасными глазами

странный день

тюльпаны с теплицами

воздух и свет и время и пространство

смерть курит мои сигары

ломбарды

ад - это закрытая дверь

всё, к чему прикасаешься

они не кушают так, как мы

можно, я скажу

разорванный первым дыханием

Элвис жив

мой кореш на автостоянке ипподрома:

слушайте сюда, вы

искорка

искусство физиогномики

письмо почитательницы

держитесь за животики

конченный

ноль

безглазо в пространство

только один Сервантес

то, что я знал мертвых

вы знаете и я знаю и ты знаешь

Селин с тростью и корзинкой

ни больше, ни меньше

потерянные и отчаявшиеся

драчун

жернова

подойди поближе и ни шиша не увидишь

моментальные снимки на скачках

экс-идол

тепловая волна

у нас нет денег, милая, зато у нас есть дождь

преступление и наказание

солдат, его жена и бродяга

Отход Бонапарта

спустившая шина

о, я был бабник еще тот!

дремлющий вулкан

занятия по творческому письму

прохладный черный воздух

последнее место в конце

мой дядя Джек

область паузы

мой первый компьютерный стих

Россини, Моцарт и Шостакович

Хемингуэй так никогда не делал

опять пора сюрпризов

молодым в Новом Орлеане

классическая музыка и я

подстрелив луну в глаз

1

мои запястья - реки

пальцы мои - слова

пробка

эта Скоростная Трасса вдоль Бухты на юг через центр

города - то есть, там иногда становится просто

невероятно

в прошлую пятницу вечером я сидел там

без движения за стеной красных тормозных огней,

первая передача даже не шелохнется

а массы выхлопных газов

пачкали серым вечерний воздух, двигатели пере-

калены

и висела вонь сгоравшего

где-то

сцепления -

казалось, что воняло откуда-то спереди -

с того долгого медленного подъема трассы, где

машины с трудом переключались

с первой передачи на нейтрал

вновь и вновь

а с нейтрала обратно

на первую.

по радио я послушал новости

того дня

по крайней мере раз 6, я

хорошо поднатаскался в мировых

событиях.

остальные станции крутили

тощую больную музыку.

классические станции отказывались проходить

ясно

а когда проходили

то заплесневело повторяли стандартные и

утомительные произведения.

я выключил радио.

странное завихрение началось у меня в

голове - закручивалось во лбу, по часовой

стрелке, проходило за уши и вокруг к

затылку, затем снова ко лбу

и опять

по кругу.

мне стало любопытно, так ли бывает

когда сходишь

с ума?

Я подумал, не выйти ли мне из машины.

Я находился на так называемой скоростной

полосе.

У меня перед глазами стоял я сам

вышедший из машины

опираясь на разделительное заграждение,

сложив руки.

затем я бы сполз вниз на

корточки и спрятал голову между

колен.

Я остался в машине, прикусил язык, снова

включил радио, повелел завихрению

остановиться

и подумал: интересно, а остальным тоже приходится

так же бороться со

своими порывами,

как и мне?

тут машина впереди меня

СДВИНУЛАСЬ

на фут, 2 фута, 3 фута!

Я переключился на первую передачу...

произошло ДВИЖЕНИЕ!

затем я вновь оказался на нейтрале

но

мы сдвинулись на 7 или

десять футов.

слыша всемирные новости в

7-й раз,

всё по-прежнему паршиво

но все слушали,

а значит и это всё было нам по колено

поскольку мы знали

что нет ничего хуже, чем

пялиться

в одну и ту же номерную табличку

на ту же самую тупую башку, торчащую

над спинкой сиденья

в машине впереди

а время рассасывалось

а стрелка температуры заваливалась

все дальше вправо

пока стрелка топлива валилась

все дальше влево

и всем было интересно

чье же это сцепление

перегорает?

мы были словно какой-то последний, громадный

предельный динозавр

вяло ползущий куда-то домой

непонятно как, может

быть

подыхать.

два крутых

в Городском Колледже Лос-Анжелеса было два крутых, я и Джед

Андерсон.

Андерсон был одним из лучших защитников в

истории школы, в натуре гроза отрыва

когда мяч к нему попадал.

я был довольно крепок физически но на спорт смотрел

как на игры для уродов.

я считал что игра покруче - бросать вызов тем

кто пытался учить

нас.

как бы то ни было, мы с Джедом были двумя светилами

общаги, он копил свои рывки на

60, 70 и 80 ярдов в вечерних матчах

а днем

дремал за партой

я же сочинял то, чего не знал

а то, что я знал

было так гнусно

что многим преподам приходилось

плясать под мою дудку.

и вот в один прекрасный день

мы с Джедом

наконец встретились.

это произошло в забегаловке с музыкальным автоматом

напротив кампуса и

он сидел там со своими

дружками

а я сидел со

своими.

"давай! давай! поговори с ним!"

подзуживали меня

кореша.

я ответил: "на хуй этого

спортсмена. за мной -

Ницше, пускай он сам

идет сюда!"

в конце концов, Джед поднялся купить

курева в

автомате и один из моих

друзей спросил:

"ты что, боишься этого

чувака?"

я встал и подошел сзади

к Джеду, когда тот лез в

машину

за своей пачкой.

"привет, Джед," сказал

я.

он обернулся: "привет,

Хэнк."

затем залез в

задний карман,

вытащил пинту

виски, протянул

мне.

я крепко хлебнул,

вернул

обратно.

"Джед, что ты

собираешься делать

после

Г.К.Л.А.?"

"играть

за Нотр-Дам."

и он направился назад

к своему столику

а я - назад

к своему.

"чё он сказал? чё

он сказал?"

"ничего особенного."

как бы то ни было, Джед так и не попал

в Нотр-Дам

да и я сам

никуда больше

не попал -

годы просто разнесли нас

в разные стороны

но были и другие

кто своего

добился, включая одного парня

ставшего знаменитым

спортивным обозревателем

и я вынужден был лицезреть его

фотографию

в газете

много десятков лет подряд

пока жил в передаваемых по наследству

дешевых комнатенках

с тараканами

и безвоздушными

тягомотными

ночами.

но

я по-прежнему гордился тем мгновением

еще тогда

когда Джед протянул мне

ту пинту

я отхлебнул

целую треть

а все апостолы

смотрели на нас.

чёрт, а казалось ведь

что мы никак

и никогда

не проиграем

но мы продули.

и мне понадобилось

3 или 4 десятилетия, чтобы

хоть чуть-чуть сдвинуться

с места.

и Джед,

если ты всч еще где-то здесь

сегодня ночью,

(я забыл тебе сказать

тогда)

спасибо тебе

за тот глоток.

мой немецкий корефан

сегодня вечером

попивая Сингху

темный портер

из Таиланда

и слушая Вагнера

я не могу поверить, что

его нет в

соседней

комнате

или за

углом

или в живых

где-то

сегодня вечером

а ведь он

разумеется

когда меня окатывает

звуком

его

и маленькие мурашки

бегут

по обеим

рукам

и колотит

дрожь

ведь он здесь

сейчас.

с днем рожденья

когда Вагнер был

стариком

в его

честь

устроили день рожденья

и сыграли

пару

случайных композиций

молодости.

после

он спросил:

"кто это сочинил?"

"вы," ответили

ему.

"ах," произнес он,

"я всегда так и

подозревал: у смерти

значит

все-таки есть какие-то

достоинства."

телефон

притащит к вам людей

своим звонком.

людей, не знающих что делать со

своим временем

причем им до боли хочется

заразить этим

вас

издалека

(хотя они бы предпочли

на самом деле быть с вами в одной комнате

чтобы лучше спроецировать свое ничтожество

на вас.)

телефон необходим только

для экстренных случаев.

эти люди - не

экстренный случай, они

стихийное бедствие

я никогда не радовался звонку

телефона.

"алло," отвечал я

с опаской.

"это Дуайт."

и вы уже ощущаете их имбецильное

стремление вторгнуться.

они - люди-блохи

ползающие по

психике.

"да, в чем дело?"

"ну, я сегодня вечером в городе и

я подумал..."

"послушайте, Дуайт, я очень занят, я

не могу..."

"ну, может быть в следующий

раз?"

"может быть, и нет..."

каждому человеку отводится лишь столько-то

вечеров

и каждый истраченный напрасно вечер -

грубое попрание

естественного хода

вашей единственной

жизни;

а кроме этого, во рту остается привкус

не исчезающий часто два или три дня

в зависимости от

интервента.

телефон - только для

экстренных случаев.

у меня это заняло

десятки лет

но я наконец понял

как отвечать

"нет."

а вы

не беспокойтесь о них,

пожалуйста:

они просто наберут другой

номер.

может быть

ваш.

"алло," скажете

вы.

и они ответят:

"это Дуайт."

и тогда

вы

станете

доброй

понимающей

душой.

прогиб

как и большинство из вас, я сменил столько работ, что

чувствую себя так, будто меня выпотрошили, а кишки

развеяли по ветру.

мне попадались и неплохие люди на

пути, но и другие

тоже попадались.

однако, когда я думаю обо всех

с кем работал -

несмотря на то, что прошло много лет -

Карл

приходит на ум

первым.

я вспоминаю Карла: обязанности наши требовали, чтобы мы

оба носили фартуки

завязанные сзади и вокруг

шеи тесемочкой.

я был у Карла подмастерьем.

"у нас легкая работа," сказал

он мне.

каждый день, когда наше начальство одно за другим прибывало

Карл слегка изгибался в талии,

улыбался и с кивком головы

приветствовал каждого: "доброе утро, Д-р Стейн",

или "доброе утро, м-р Дэй", или

миссис Найт или, если дама незамужем

"доброе утро, Лилли" или Бетти или Фрэн.

я никогда

ничего не говорил.

Карла, казалось, это тревожило, и

однажды он отвел меня в сторонку: "эй,

где еще, к ебеней матери ты найдешь

двухчасовой обеденный перерыв, как у

нас?"

"нигде, наверное..."

"ну ладно, о.к., слушай, для таких парней, как мы с тобой,

лучше ничего не придумаешь, это как раз то,

что надо."

я молчал.

"поэтому слушай, сначала жопу им лизать трудно, мне

мне тоже нелегко пришлось привыкать,

но через некоторое время я понял что нет

никакой разницы.

я просто панцирь отрастил.

теперь у меня есть панцирь,

понял?"

я смотрел на него - и точно, он походил на человека с

панцирем, выражение лица у него было как

маска, а глаза ничтожны, пусты и

безмятежны;

я смотрел на истасканную погодой и

битую ракушку.

прошло несколько недель.

ничего не изменилось: Карл кланялся, прогибался и улыбался

непоколебимо, изумительный в своей

роли.

то, что мы смертны, никогда, наверное, не приходило ему

в голову

или то

что нас могут поджидать

работы получше.

я выполнял свою

работу.

затем однажды Карл снова

отвел меня в сторону.

"слушай, со мной о тебе говорил

Д-р Морли."

"ну?"

"он спросил меня, что с тобой

такое."

"что ты ему

ответил?"

"я сказал, что ты еще

молод."

"спасибо."

получив следующий чек, я

уволился

но

мне все-таки

пришлось

в конечном итоге согласиться на другую похожую

работу

наблюдая за

новыми Карлами

я в конце концов простил их всех

но не себя:

от смертности человек иногда

становится

странным

почти

ненанимаемым на работу

несносно

высокомерным -

никудышним слугой

свободного

предпринимательства.

такое чувство

О.Хаксли умер в 69,

слишком рано для такого

неистового таланта,

а я прочел все его

работы

но на самом деле

Пункт Контрапункт

действительно немного помог

мне пройти через

фабрики и

пьяные богадельни и

неприятственных

дам.

эта

книга

вместе с гамсуновским

Голодом

они помогли

чуть-чуть.

великие книги - это

те что нам

нужны.

я поразился самому

себе за то, что мне понравилась

книга Хаксли

но она действительно вышла

из этакого оголтелого

прекрасного

пессимистического

интеллектуализма,

и когда я впервые

прочел П.К.П.

я жил в

номере гостиницы

с дикой и

ненормальной

алкоголичкой

которая однажды швырнула

Кантос Паунда

в меня

и промазала,

как и они сами

пролетели мимо меня.

я работал

упаковщиком

на заводе осветительных

приборов

и однажды

во время

запоя

сказал этой даме:

"вот, почитай-ка лучше!"

(имея в виду

Пункт Контра-

Пункт.)

"а, засунь ее

себе в жопу!" заорала

она

мне.

как бы то ни было, в 69 наверное

рано было Олдосу

Хаксли

помирать.

но я полагаю, что это

так же честно

как смерть

уборщицы

в таком же

возрасте.

просто с

теми, кто

помогает нам

проходить через все это,

и вдруг

весь свет

меркнет, это как бы

выворачивает нутро -

а уборщиц, таксистов,

ментов, медсестер, грабителей

банков, попов,

рыбаков, поваров с их жареной картошкой,

жокеев и им

подобных -

чёрту.

величайший актер наших дней

он все жиреет и жиреет,

почти облысел

осталась только прядка волос

на затылке

которую он перекручивает

и затягивает

резинкой.

у него есть дом в горах

и дом на

островах

и очень немногие вообще его

видят.

некоторые считают его величайшим

актером наших

дней.

у него есть кучка друзей,

очень немного.

с ними его любимое

времяпрепровождение -

есть.

бывают редкие случаи, когда его находят

по телефону

обычно

с предложением сыграть

в выдающейся (как ему

говорят)

художественной картине.

он отвечает очень тихим

голосом:

"о нет, я не хочу больше

сниматься ни в каком кино..."

"вам можно прислать

сценарий?"

"ладно..."

потом

от него снова ничего

не слышно

обычно

он и его кучка друзей

вот что

делают после еды

(если ночью прохладно)

пропускают несколько стаканчиков

и смотрят, как сценарии

сгорают

в камине.

или же

после еды (теплыми

вечерами)

после нескольких

стаканчиков

сценарии

вынимаются

заиндевевшие

из

холодильника.

он раздает несколько

штук своим друзьям

несколько оставляет себе

а потом

все вместе

с веранды

они запускают их

как летающие тарелки

далеко

в просторный

каньон

внизу.

потом

все они

возвращаются в дом

зная

инстинктивно

что сценарии

были

дерьмовыми. (по крайней мере,

он это чувствует и

остальные

согласны

с ним.)

там наверху у них

по-настоящему

хороший мир:

заслуженный, само-

достаточный

и едва ли

зависимый

от

переменных.

там есть

такая куча времени

чтобы есть

пить

ждать смерти

подобно

всем остальные.

дни точно бритвы, ночи полны крыс

будучи очень молодым человеком, я делил время поровну между

барами и библиотеками; как мне удавалось обеспечивать

свои остальные обычные потребности - загадка; короче, я просто не

заморачивался этим слишком сильно -

если у меня была книжка или стакан, я не думал чересчур много о

других вещах - дураки творят себе собственный

рай.

в барах я считал себя крутым, крушил предметы, дрался с

другими мужиками и т.д.

в библиотеках - другое дело: я был тих, переходил

из зала в зал, читал не столько книги целиком,

сколько отдельные части: медицина, геология, литература и

философия. психология, математика, история, другие вещи обламывали

меня. в музыке меня больше интересовала сама музыка и

жизни композиторов, чем технические аспекты...

тем не менее, только с философами я ощущал братство:

с Шопенгауэром и Ницше, даже со старым трудночитаемым Кантом;

я обнаружил, что Сантаяна, очень популярный в то время,

вял и скучен; в Гегеля надо было по-настоящему врубаться, особенно

с перепоя; многих, кого я читал, я уже забыл,

может, и поделом, но хорошо помню одного парня, написавшего

целую книгу, в которой доказывалось, что луны там нет,

причем делал он это так хорошо, что после ты и сам начинал считать: он

совершенно прав, луны действительно там нет.

как же, к чертовой матери, молодому человеку снисходить до работы по

8 часов в день, если там даже луны нет?

а чего еще

может не хватать?

к тому же

мне не столько нравилась сама литература, сколько литературные

критики; они были полными мудаками, эти парни; они пользовались

утонченным языком, прекрасным по-своему, чтобы называть других

критиков, других писателей ослами. они

выводили меня из себя.

но именно философы удовлетворяли

ту потребность

что таилась у меня где-то в замороченном черепе; продираясь

сквозь их навороты и

заковыристый словарь

я все равно часто поражался -

у них выскакивало

пылающее азартное утверждение, казавшееся

абсолютной истиной или чем-то дьявольски близким

к абсолютной истине,

и вот этой определенности я искал в своей повседневной

жизни, больше походившей на кусок

картона.

какими клёвыми ребятами были эти старые псы, протаскивали меня сквозь

дни, что как бритвы, и ночи, полные крыс; и сквозь баб

базлавших, будто торгаши из ада.

братья мои, философы, говорили со мной не как

народ на улицах или где-то еще; они

заполняли собой невообразимую пустоту.

такие классные парни, ах, какие классные

парни!

да, библиотеки помогали; в другом моем храме, в

барах, все было иначе, упрощеннее, и

язык, и отношение были другими...

днем библиотека, ночью бар.

ночи были одинаковы,

поблизости сидит какой-нибудь тип, может, и не

плохой, но мне он не так как-то светит,

от него прет чудовищной мертвечиной - я думаю о своем отце,

об учителях в школе, о лицах на монетах и банкнотах, о снах

об убийцах с тусклыми глазами; ну, и

мы с этим типом начинаем как-то обмениваться взглядами,

и медленно накапливается ярость: мы враги с ним, кошка с

собакой, поп с атеистом, огонь с водой; напряг нарастает,

по кирпичику, уже готов обрушиться; наши кулаки

сжимаются и разжимаются, мы пьем теперь, наконец, уже с

целью:

он оборачивается ко мне:

"тебе чё-то не нравится, мужик?"

"ага. ты."

"хочешь чё-нибудь сделать?"

"конечно."

мы допиваем, подымаемся, уходим в конец

бара, в переулок; мы

поворачиваемся, лицом друг к другу.

я говорю ему: "между нами нет ничего, кроме пространства. как

насчет сомкнуть это

пространство?"

он бросается на меня, и неким образом это представляет собой часть части

части.

в темноту и на свет

моей жене нравятся кинотеатры, воздушная кукуруза и прохладительные напитки,

усаживание на места, она испытывает детский восторг от

этого, и я рад за нее - но на самом же деле, я сам, должно быть,

откуда-то не отсюда, я, должно быть, кротом был в другой

жизни, чем-то, что закапывалось и пряталось в одиночку:

другие люди, сгрудившиеся на сиденьях и далеко, и близко, передают мне

чувства, которые мне не нравятся; это глупо, быть может, но так оно и

есть; а затем -

темнота и за ней -

гигантские человеческие лица, тела, шевелящиеся по экрану, они

говорят, а мы

слушаем.

на сотню кино есть одно стоящее, одно хорошее

а девяность восемь - паршивые.

большинство фильмов начинается плохо и постепенно становится

еще хуже;

если можешь поверить действиям и речи

персонажей

то сможешь даже поверить, что попкорн, который жуешь, тоже

имеет некое

значение.

(ну, возможно, люди смотрят столько фильмов,

что когда, наконец, увидят кино не такое

паршивое, как остальные, то считают его

выдающимся. Премия Академии означает, что ты воняешь не

так сильно, как твой собрат.)

кино заканчивается, и мы выходим на улицу, идем

к машине; "что ж," говорит моя жена, "кино не настолько

хорошее, как говорили."

"нет," отвечаю я, "не настолько."

"хотя там были неплохие места," говорит она.

"ага," отвечаю я.

мы подходим к машине, влезаем, и я везу нас из

этой части города; мы оглядываемся в ночи;

ночь выглядит неплохо.

"есть хочешь?" спрашивает она.

"да. а ты?"

мы останавливаемся у светофора; я наблюдаю за красным светом;

просто слопал бы этот красный свет - все, что угодно, слопал бы, все, что

угодно, лишь бы наполнить эту пустоту; миллионы долларов истрачены на то, чтобы создать

нечто более ужасное, нежели реальные жизни

большинства живых существ; человеку никогда не следует быть вынужденным платить

за вход в ад.

зажегся зеленый, и мы сбежали

вперед.

будьте добры

нас вечно просят

понять точку зрения другого

человека

какой бы

старомодной

глупой или

противной она ни была.

человека просят

относиться

ко всей их тотальной ошибке

к их жизненным отходам

добротой, особенно если они

в возрасте.

но возраст суть итог

наших деяний.

они состарились

по-плохому

поскольку

жили

не в фокусе,

который отказывались

видеть.

не их вина?

а чья?

моя?

меня просят скрывать

мою точку зрения

от них

из страха перед их

страхом.

не возраст - преступление

а позор

намеренно

растраченной

жизни.

среди стольких

намеренно

растраченных

жизней

вот так.

мужчина с прекрасными глазами

когда мы были пацанами

там был странный дом

где ставни

всегда

были закрыты

и мы ни разу не слышали голосов

изнутри

а двор весь зарос

бамбуком

и мы любили играть в

бамбуке

воображая себя

Тарзаном

(хоть и не было никакой

Джейн).

и еще там был

пруд

крупный

полный

жирнющих золотых рыбок

невиданных размеров

и они были

ручными.

они поднимались к

поверхности воды

и хватали кусочки

хлеба

у нас из рук.

наши родители

говорили нам:

"никогда не ходите к этому

дому."

поэтому, конечно,

мы ходили.

нам было интересно, живет ли

там кто-нибудь.

шли недели, и мы

никого никогда

не видели.

затем однажды

мы услышали

голос

из дома:

"АХ ТЫ БЛЯДЬ

ПРОКЛЯТАЯ!"

то был мужской

голос.

затем дверь

веранды

распахнулась

и наружу

вышел

мужчина.

в правой

руке

он держал

квинту виски.

ему было около

30.

изо рта

его

торчала сигара,

небритый.

волосы

взъерошены и

нечесаны

и он был босиком

в майке и штанах.

но глаза его

были

ярки.

они пылали

яркостью

и он сказал:

"эй, маленькие

джентльмены,

вам

весело, я

надеюсь?"

потом

коротко хохотнул

и зашел

обратно в

дом.

мы слиняли,

вернулись во двор

к своим родителям

и подумали

над этим.

наши родители,

решили мы

хотели, чтобы мы

держались оттуда

подальше

поскольку не

хотели, чтобы мы вообще

видели человека

вот

так,

сильного естественного

мужчину

прекрасными

глазами.

нашим родителям

было стыдно

что они

не

такие, как этот

мужчина,

потому-то они и

хотели, чтобы мы

держались

подальше.

но

мы вернулись

к тому дому

и к бамбуку

и к ручным

золотым рыбкам.

мы возвращались

много раз

много

недель

но никогда не

видели

и не слышали

этого человека

снова.

ставни были

закрыты

как всегда

и все было

тихо.

потом однажды

когда мы вернулись из

школы

то увидели

дом.

он

сгорел,

не осталось

ничего,

лишь тлеющий

искореженный черный

фундамент

и мы подошли к

пруду

и в нем не

было воды

а жирные

оранжевые золотые рыбки

лежали там

дохлые,

высыхая.

мы вернулись к

родителям во двор

и поговорили об

этом

и решили, что

наши родители

сожгли

их дом

и убили

их

убили

золотых рыбок

поскольку всч

это было слишком

прекрасно,

даже бамбуковый

лес

сгорел.

они

боялись

мужчины с

прекрасными

глазами.

мы боялись

тогда

что

всю нашу жизнь

такие вещи

будут

происходить,

что никому

не хочется

чтобы кто-то

был

таким

сильным и

прекрасным,

что

другие никогда

этого не позволят,

и что

многим людям

придется из-за этого

умереть.

странный день

то был один из этих жарких и утомительных дней в Голливуд-

Парке

с огромной толпой,

утомительной, грубой, тупой

толпой.

я выиграл последний заезд и остался забрать выигрыш, а когда

добрался до машины

то обнаружил массивную пробку, из которой все пытались

выкарабкаться.

поэтому я снял башмаки, сел и стал ждать, включил

радио, набрел на какую-то классическую музыку, обнаружил

пинту скотча в бардачке, от-

крутил пробку,

вмазал.

пускай себе выбираются, подумал

я, а там и сам

поеду.

нашел 3/4 сигары, зажег, еще раз вмазал

скотча.

я слушал музыку, курил, пил

скотч и смотрел, как сваливают

неудачники.

примерно в 100 ярдах к

востоку

даже играли в кости по-маленькой

затем все

прекратилось.

я решил прикончить

пинту.

прикончил, потом растянулся на

сиденье.

не знаю, сколько я

проспал

но когда проснулся, было темно, и

стоянка

опустела.

я решил не обуваться, завел машину

и выехал

оттуда....

когда я вернулся к себе, то услышал, как звонит

телефон.

пока я вставлял в замок ключ и поворачивал его,

телефон продолжал

звонить.

я подошел, снял

трубку.

"алло?"

"ты, сукин сын, где ты

был?"

"на скачках."

"на скачках? полпервого ночи! я

звонила с

7 вечера!"

"я только что вернулся со

скачек."

"у тебя там какая-то

баба?"

"нет."

"я тебе не верю!"

она повесила трубку.

я подошел к холодильнику, вытащил пиво, зашел в

ванную, пустил в ванну

воду.

допил пиво, достал еще одно, открыл его и

влез в

ванну.

телефон зазвонил

опять.

я вылез из ванны с пивом и

стекая

подошел к телефону, взял

трубку.

"алло?"

"ты, сукин сын, я все равно

тебе не верю!"

она повесила трубку.

я вернулся в ванную с пивом,

оставляя за собой еще один мокрый

след.

когда я уже забрался в ванну

телефон зазвонил

снова.

я дал ему позвонить, считая

звонки: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9,

10, 11, 12, 13, 14, 15,

16...

она повесила трубку.

затем, наверное, 3 или 4 минуты

спустя.

телефон опять

зазвонил.

я сосчитал звонки:

1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8,

9...

потом всё

стихло.

тут примерно я вспомнил, что

забыл ботинки в

машине.

плевать, вот только пара у меня

оставалась одна.

хотя могло случиться, что никто

и не позарится красть из этой

машины.

я вылез из ванны взять еще одно

пиво,

оставляя еще один след

за собой.

таким был конец

долгого

дня.

тюльпаны с теплицами

конечно, я могу умереть в следующие же десять минут

и я готов к этому

но вот что меня тревожит по-настоящему -

что мой редактор-издатель может уйти на пенсию

даже несмотря на то, что он на десять лет моложе

меня.

это было всего 25 лет назад (я находился в том зрелом

пожилом возрасте 45 лет)

когда мы зачали свой нечестивый союз, чтобы

попробовать литературные воды,

причем ни один из нас не был хорошо

известен.

я думаю, нам кое в чем повезло и везет в чем-то до сих

пор

однако

шансы довольно сильны

что он проголосует за теплые и приятные

деньки

в садике

задолго до меня.

писать опьяняет само по себе

а вот издавать и редактировать,

пытаясь оплачивать счета

само по себе

истощает

сюда также входит иметь дело с

мелкой сучностью и капризами

множества

так называемых гениальных баловней, коими они

не являются.

я не стану винить его за то, что он

отвалит, и надеюсь, он пришлет мне фото своей

Улицы Роз, своего

Проспекта Гардений

придется ли мне искать других

пропагандистов?

тот приятель в русской

ушанке?

или та тварь с Востока

со всеми своими волосами

торчащими из ушей, с этими мокрыми и

сальными губами?

или же мой редактор-издатель

уходя в мир тюльпанов с

теплицами

передаст всю

механику

своего бывшего ремесла

двоюродному брату,

дочери или

какому-нибудь Паундианцу с Большого

Сюра?

или же он просто завещает все

дальше своему

Экспедитору

который восстанет точно

Лазарь,

нащупывая собственную вновь найденную

важность?

можно вообразить себе ужасные

вещи:

"Г-н Чинаски, все ваши работы

теперь должны подаваться в

форме Рондо

отпечатанными

через три интервала на рисовой

бумаге."

власть разлагает

жизнь калечит

проходит

всё, а

бородавки

не лечат.

"нет-нет, г-н Чинаски:

в форме Рондо!"

"слушай, чувак," спрошу я,

"ты разве не слыхал о

тридцатых?"

"о тридцатых? это еще

чё?"

мой теперешний редактор-издатель

и я

временами

действительно обсуждали тридцатые годы,

Депрессию

и некоторые штучки, которым

она нас научила -

вроде того, как перетерпеть на почти что

фиге с маслом

и двинуться дальше

все равно.

так вот, Джон, если это случится, наслаждайся

своим дивертисментом по

скрещиванию растений,

культивируй и переноси пыльцу

с куста

на куст, поливай только

ранним утром, рассыпай

соломенную сечку, чтобы предотвратить

рост сорняков

подобно мне в моей писанине:

не жалей

навоза.

и спасибо, что

обнаружил меня на

Авеню ДеЛонгпре, дом 5124

на полпути между

алкоголизмом и

безумием.

вместе с тобой мы

бросили перчатку

и вызов приняли

даже сегодня, когда уже слишком поздно

таких принявших можно

найти

а огонь поет

среди

деревьев.

воздух и свет и время и пространство

"-знаешь, у меня ведь тоже была семья, работа, что-то

постоянно

мешало

а теперь

дом я продала, нашла вот это

место, большую студию, видел бы ты, сколько там пространства, сколько

света.

впервые в жизни у меня будет свое место и время, чтобы

творить."

нет, голубушка, если ты собираешься творить

то будешь творить, вкалывая

по 16 часов в день в шахте или

будешь творить в гостинке с 3 детьми

сидя на

социальном пособии,

будешь творить, когда мозги и

тело наполовину

разлетелись на куски,

будешь творить слепой

искалеченной

обезумевшей,

будешь творить даже когда кошка лезет тебе на

спину, а

весь город трясет землетрясением, бомбардировкой,

потопом и пожаром.

голубушка, воздух и свет и время и пространство

не имеют с этим ничего общего

и ничего не создают

если не считать, может быть, только более долгой жизни для

придумывания

себе новых

отмазок

орел сердца --

о чем будут писать через 2000

лет

если они

еще будут?

сейчас вот

я пью белый каберне совиньон и

слушаю

Баха: очень

любопытно: эта

нескончаемая смерть

эта

нескончаемая жизнь

когда

я гляжу на вот эту руку

держащую сигарету

то чувствую, будто

сидел тут

всегда.

вот

войска со штыками

осадили

город внизу.

мой песик Тони улыбается

мне.

хорошо

чувствовать себя хорошо

просто так, без причины;

или же

с ограниченной

возможностью

все равно

выбирать;

или немного любя,

а не пристегиваясь к ненависти.

вера, браток, не в

богах

а в

себе:

не спрашивай,

говори.

вот я и говорю тебе:

такая прекрасная

музыка

поджидает

только в

тенях

ада.

ярко-красная машина

я стараюсь избегать состязаний в скорости на автотрассах, но самое занятное -

то,

что меня всегда штрафуют за превышение скорости именно тогда, когда я тихонько еду

сам по

себе.

когда же я ввязываюсь в дуэль на скорость, стремглав перескакивая с полосы на полосу

чуть ли не на 100 милях в час

полиции никогда поблизости

нет.

когда меня тормозят за превышение - то всегда за ленивое крейсирование

в грезах, на обычных 70

милях/час.

я получил 3 таких бессмысленных прокола за 3 недели, поэтому

на некоторое время залег - на 2 года, фактически, но сегодня

там оказался

парень на ярко-красной машине, понятия не имею, какой

модели или марки

и не имею ни малейшего, как это все началось, но вероятнее всего

начал я сам:

я был на скоростной полосе, делал под 70

и заметил проблеск ярко-красного в зеркальце, и

выскочив вправо на обгон

он делал 75

и у него было время обойти меня

и вклиниться на скоростную впереди

но что-то заставило меня выжать газ и подрезать

его

заперев позади старушки с наклейкой ХРИСТОС

СПАСАЕТ.

казалось, он рассвирепел до невозможности

и не успел я глазом моргнуть, как он приклеился к моему бамперу,

так плотно, что его ветровое стекло и мои задние мигалки

стали единым целым.

тут уж я рассвирепел до невозможности, а меня запирал

зеленый фольк прямо по курсу

но я дернулся в окно и

проскочил.

ярко-красный озверел, засек свободную дальнюю полосу,

с ревом пролетел мимо и погнал

по ней.

после этого гнать к финишу оставались

только я и ярко-красный.

он накапливал форы, затем сумасшедшим гамбитом

со сменой полос я его

нагонял.

по ходу этой дуэли место моего назначения было забыто, да и его, я уверен -

тоже.

наблюдая за ним, я не мог не восхищаться его умением

водить; он рисковал несколько больше меня,

но у меня машина была получше

поэтому

мы были примерно квиты.

затем

неожиданно

мы остались одни: перебой в шизанутом потоке машин

освободил нас обоих

и мы вместе по-настоящему

оторвались по скорости.

у него было немного форы, но моя машина медленно настигала; я

подбирался к нему,

вот уже мы поравнялись и я не мог не

оглядеть его.

молодой японец, лет 18, 19

а я смотрел на него и

хохотал.

я видел, как он осматривает меня.

он видел 70-летнего белого старика

с физиономией

Франкенштейна.

юноша снял ногу с газа и

отвалился.

я отпустил его.

включил

радио.

я проехал на 18 миль дальше, чем нужно, но

это неважно.

стоял прекрасный солнечный день.

навстречу 21-му веку

отмечали Новый Год, кажется, у

меня.

я стоял держа стакан когда

этот стройный молодой тип подошел

он был чуточку пьян - и сказал

"Хэнк, я познакомился с одной бабой, которая утверждает,

что была замужем за тобой 2

года."

"правда?

как ее

звали?"

"Лола

Эдвардс."

"никогда о ней

не слыхал."

"ай, да брось ты, чувак. она

сказала..."

"я ее не знаю,

малыш..."

на самом деле я не знал кто

он такой...

я залпом допил зашел на кухню

восполнил

огляделся да, я был у себя

кухня

знакомая.

еще один

Счастливый Новый Год.

Господи.

я вышел из кухни навстречу

людям.

дамочка и пума

едва ли это можно было назвать глухоманью

но местность была сельской

там выпадало малое количество

осадков - и к тому же велось какое-то

строительство на

склонах холмов

мелкая дичь

вымирала.

первыми из

оголодавших

пришли койоты

в поисках

цыплят

кошек

чего угодно.

на самом деле, стая напала

на человека верхом

вцепилась ему в руку

но он

вырвался.

потом

в парке

одна дамочка

вышла из машины

навестить общественную

уборную.

она закрыла за собой дверцу

кабинки

и тут услыхала

тихий

звук,

украдку

мягких

лап.

потом

пока она там восседала

под дверцу просунула

голову

пума.

поистине прекрасное

животное.

затем

голова исчезла, большая кошка

перевернула урну, обошла ее кругом,

испустила медленный

рык.

дамочка взобралась

на унитаз

схватилась за трубу

над головой

подтянувшись как следует

(страх порождает аномальные

поступки) уселась там

откуда можно было наблюдать

за кошкой.

кошка же

незамедлительно встала

передними лапами на

раковину умывальника

засунула внутрь

голову

и принялась лакать из капающего крана.

потом

опустилась

на пол

подобралась

обернувшись к двери

фьють

нет ее

больше.

тут

наконец

дамочка

заорала.

когда вбежали

люди

кошки уже нигде не было

видно.

история попала в

газеты и на телевизионные

станции.

а вот то, чего никто не расскажет:

дамочка

никогда больше не заходила в

уборную

не подумав о

пуме.

поистине прекрасное животное.

сплошная веселуха

пошли, заглянем к нему, этот старикан

полный улет, полтинник шарахнуло, рассиживает в

одних трусах и майке

хлеща винч из оббитой белой

чашки.

сидит с задраенными окнами и

у него никогда не было телика.

выходит наружу только чтобы еще винищем

втариться.

или на скачки в своей небесно голубой

Комете 58-го года.

приедешь к нему бывало, а он расстроен, какая-нибудь баба

как правило ушла навсегда и

он делает вид что ему по фиг, но

щелочки его глаз залиты

болью.

он всем начислит, он просто вливает эту дрянь

в себя винтом а иногда встает

и идет блевать.

это в самом деле нечто. его

слышно за несколько кварталов.

потом выходит и наливает

следующий.

он все пьет и пьет

а потом ни с того ни с сего вдруг ляпнет что-нибудь

безумное, вроде: "что бы ни сделали 3 собаки, 4 это

сделают лучше!"

ну и в таком духе.

или шваркнет стаканом или бутылкой о

стену.

он работал санитаром в

больнице 15 лет

потом бросил.

он никогда не спит ночами.

и я не понимаю, как ему достаются все его

бабы -

он такая страхолюдина.

и ревнив.

только скосись на одну из его баб

как сразу кинется.

потом он надирается и рассказывает

истории и поет.

и знаешь еще что? он пишет

стихи.

пошли, заглянем к нему, этот старикан

полный

улет!

привет, Гамсун

после двух-с-половиной пузырей

не укрепивших мое опечаленное

сердце

выбираясь из этой пьяной

темнотищи

в сторону спальни

размышляя о Гамсуне который

жрал свою плоть, чтоб

выкроить время и

писать

я вваливаюсь в другую

комнату

старый

человек

рыба-демон в ночи

всплывающая

наперекосяк

вверх тормашками

смерть курит мои сигары

знаете: а я ведь снова нарезался

тут

слушая Чайковского

по радио.

Боже мой, я слышал его 47 лет

когда был голодавшим писателем

и вот он

снова

а я добился умеренного успеха как

писатель

и смерть расхаживает

взад-вперед

по этой комнате

куря мои сигары

прикладываясь к моему

вину

а Чайк пилит, себя не помня

свою Патетическую

ну и дорожка мне выпала

и если мне везло, то только

потому, что я правильно кидал

кости:

голодал за свое искусство, голодал чтобы

выкроить 5 проклятущих минут, 5 часов,

5 дней -

я хотел лишь пришпилить слово

к бумаге;

слава, деньги - всч туфта:

я хотел поймать слово

а они хотели поставить меня к перфоратору,

к конвейеру

они хотели, чтоб я стал кладовщиком в

универмаге.

ладно, говорит смерть, проходя мимо,

я все равно тебя достану

кем бы ты там ни был:

писателем, таксистом, сутенером, мясником,

парашютистом, я тебя

достану...

хорошо, крошка, отвечаю я ей.

мы выпиваем с нею вместе

а час ночи соскальзывает к двум

только она знает нужный

момент, но я ее

облапошил: свои

5 проклятущих минут

я уже получил - и не

только их.

ломбарды

я против них никогда ничего не имел

потому что всякий раз, когда я пытался продать что-то на улице

покупателей не находилось.

конечно, ломбарды предлагали гораздо меньше подлинной цены;

им надо было зарабатывать на

перепродаже,

но, по крайней мере, они всегда были

на месте.

любимым у меня был ломбард в Лос-Анжелесе -

парень проводил меня в кабинку, где

собирал вокруг нас черную

штору,

она скользила на колечках

и мы

отгораживались от всех.

дальше всё всегда шло

одинаково:

"показывайте," говорил

он.

я выкладывал вещь на столик под

очень сильную

лампу.

он изучал вещь, затем некоторое время

смотрел на меня.

"я не могу вам за это дать

много."

еще одна пауза, потом он называл свою

цену.

предложение неизменно было больше, чем я

ожидал.

"отдам за 10-ку," называл я

еще более высокую цену.

"нет," отвечал он, "фактически..."

и называл цену еще ниже той

что предлагал

вначале.

временами я пытался с ним

заигрывать:

"если я здесь еще немного задержусь, то придется мне

вам платить..."

он даже не улыбался.

"нам с вами не обязательно вести дел

вообще."

"слушайте, я принимаю ваше первое

предложение..."

"очень хорошо," отвечал он,

"но я на этом

потеряю..."

он выписывал мне

квитанцию и вручал

деньги.

"прочтите, пожалуйста, свою квитанцию внимательнее,

там есть некоторые

условия."

затем выключал свет

и раздвигал черные

шторы...

иногда мне удавалось выкупить что-нибудь

из вещей

но в конечном итоге все они возвращались туда же

навсегда.

помимо этого, я обнаружил: единственное

что можно продать в баре и на

улице - это

залоговые квитанции.

ломбарды помогли мне пережить несколько страшных

периодов, и я был рад, что они

существуют, когда не оставалось больше

ничего, и эта кабинка за черной

шторой: что за великолепное святилище,

место, где от чего-то отказываются во имя

чего-то другого, нужного тебе

гораздо сильнее.

сколько печатных машинок, костюмов, перчаток и

часов я оставил в ломбардах -

одному богу

ведомо,

но против этих мест я

никогда ничего

не имел.

ад - это закрытая дверь

даже когда я голодал

письма с отказами едва ли меня волновали:

я лишь полагал что редакторы

поистине тупы

и просто шел и писал больше и

больше.

отказы я даже расценивал как

действия; хуже нет, чем пустой

почтовый ящик.

если у меня и была какая-то слабость или мечта,

то это -

только увидеть кого-нибудь из этих

редакторов,

отказавших мне,

увидеть его или ее лицо, то, как они

одеваются, то, как ходят по

комнате, как звучит их голос, что у

них в глазах...

всего лишь один взгляд на одного из

них -

видите ли, в чем дело: когда у вас перед глазами просто

кусок бумаги,

на котором напечатано, что вы

никуда не годитесь,

то возникает тенденция

думать, что редакторы

больше подобны богам, чем

на самом деле.

ад - это закрытая дверь,

когда голодаешь ради своего богом

проклятого искусства

но иногда ты как будто можешь, по крайней мере

подглядеть в

замочную скважину.

старый ли он, молодой, хороший или плохой,

но я думаю, ничто на свете не умирает так медленно и

так трудно, как

писатель.

закрытые ставни

что мне в тебе нравится

сказала она мне

так это то, что ты неотесан -

посмотри на себя: сидишь тут

с банкой пива в руке

с сигаретой во рту

посмотри на

свое грязное волосатое брюхо

вылезающее из-под

рубашки.

ботинок на тебе нет

а правый чулок

дырявый

и из дырки торчит

большой палец.

ты не брился

4 или 5 дней.

зубы у тебя все желтые

а брови

свисают

запутанные

и на тебе столько

шрамов

что кто угодно

до усрачки испугается.

у тебя в ванне

всегда кольцо

грязи

телефон

весь

засален

половина дряни в

холодильнике уже

сгнила.

ты никогда не

моешь машину.

на полу

валяются газеты

недельной давности.

ты читаешь грязные

журнальчики

и у тебя нет

телевизора.

но ты заказываешь

пойло из

винной лавки

и хорошо даешь

на чай.

и самое лучшее

ты не толкаешь бабу в

постель

к себе.

тебя это, кажется,

совсем не интересует

и когда я с тобой разговариваю

ты ничего

не говоришь

ты просто

шаришь взглядом

по комнате или

скребешь

в затылке

типа не

слышишь меня.

у тебя в раковине

старое мокрое

полотенце

и фотография

Муссолини

на стене.

и ты никогда не

жалуешься

ни на что

и никогда не

задаешь вопросов

и я

знаю тебя уже

полгода

но понятия

не имею

кто же ты.

ты как

какая-то

закрытая ставня

но это как раз то

что мне в тебе

нравится:

твоя неотесанность:

женщина может

выпасть

из твоей

жизни и

забыть тебя

очень быстро.

женщине

некуда идти

только ВВЕРХ

после того, как

она уйдет от тебя,

милый.

ты, должно

быть,

самое лучшее

что может

произойти

девчонкой

которой нечем

заняться

в данный момент

между

одним парнем

и следующим.

клевый у тебя

этот чбаный

Скотч.

давай сыграем

в Скрэббл.

до СПИДа

я доволен, что до них до всех

добрался и доволен, что стольких из них

впустил

я вертел их

тыкал их

бодал их.

столько туфель на шпильках

у меня под кроватью

что похоже на Январскую

Распродажу.

дешевые меблирашки,

пьяные драки,

телефоны звонят,

в стены колотят

я был

дик

багровошар

крупнояик

небрит

нищ

мерзкорот

я много

ржал

и снимал их с

табуретов в барах

как

спелые сливы.

грязные простыни

дурной вискач

вонь изо рта

дешевые сигары

и к чертовой матери завтрашнее

утро.

я всегда спал с

бумажником под

подушкой

деля постель с

депрессухами и

шизами.

меня не впускали в половину

гостиниц

Лос-Анжелеса.

я рад, что добрался до них до всех,

я вставлял и трахал и

пел и

некоторые

подпевали мне

в те достославные

3 часа по утрам.

когда приезжали

менты, это было

роскошно,

мы заваливали двери

и дразнили

их

и они ни разу не дождались

полудня

(время выписки) чтобы

арестовать нас:

подумаешь, господа

какие

но

я думал, что мы

идем в бар,

а что это за место было - бар

около полудня, так тихо и

пусто,

место, где можно начать

заново,

окопаться с тихим

пивом,

оглядывая скверик

напротив -

там уточки плавают

и стоят высокие

деревья.

вот так,

вечно без гроша, но грош

всегда откуда-то берется,

и я ждал

готовясь

воткнуть и трахнуть и пихнуть

и снова спеть

в те старые добрые времена

в те очень очень очень

старые и добрые времена

до СПИДа.

каменная глыба

Нина была из них самой

трудной,

худшая баба, что я знал

до тех пор

а сидел я перед

своим подержанным черно-белым

телевизором

смотрел новости

как вдруг услыхал подозрительный

звук с кухни

и выскочил туда

и увидел ее с

полной бутылкой виски -

с квинтой -

она ее сцапала

и уже направлялась к двери на заднее

крыльцо

но я поймал ее и

ухватился за пузырь.

"отдай бутылку,

чбаная блядь!"

и мы стали бороться за

бутылку

и должен вам сказать -

дралась она за нее

крепко

но

я ее отобрал

и велел ей

выметать свою задницу

отсюда.

она жила со мной в одном доме

на задворках

наверху.

я запер дверь

взял бутылку и

стакан

подошел к кушетке

сел и

открыл бутылку и

нацедил себе хорошую

порцию.

я вырубил телик и

просто сидел

и думал, какая

Нина

тяжелая штука.

я придумал

по крайней мере

дюжину мерзостей

которые она мне

сделала.

вот же блядь.

вот глыба каменная.

я сидел и пил

виски

и понять не мог

что я вообще делаю

с этой Ниной.

потом

в дверь

постучали.

там стояла подруга Нины

Хельга.

"где Нина?"

спросила она.

"она пыталась украсть

у меня виски, я

ее выгнал на хер

отсюда."

"она сказала, чтоб я

с ней здесь стрелканулась."

"зачем?"

"она сказала, что мы с ней

сделаем это

перед тобой

за 50 долларов."

"25."

"она сказала, 50."

"ну, ее здесь

нет... выпить

хочешь?"

"конечно."

я достал Хельге стакан

налил ей

виски.

она

жахнула.

"может," сказала она,

"мне следует разыскать

Нину."

"я не хочу ее

видеть."

"почему?"

"она блядь."

Хельга допила

и я налил

ей еще.

она

жахнула.

"меня Бенни блядью

называет, а я не

блядь."

Бенни это тот парень

с которым она

сошлась.

"я знаю, что ты не

блядь, Хельга."

"спасибо. А музона у тебя чё,

нет?"

"только радио..."

она увидела приемник

встала

включила

его.

заревела какая-то

музыка.

Хельга начала

танцевать

держа стакан с

виски в одной

руке.

хорошей танцоршей

она не была

смотрелась

смешно.

она остановилась

осушила стакан

запустила его по

коврику

и подбежала ко

мне

упала на колени

расстегнула мне ширинку

и после

начала

внизу

делать разные трюки.

я тоже осушил

стакан

налил еще.

она была

хороша.

она получила диплом

колледжа

где-то на

Востоке.

"кончай меня, Хельга,

кончай!"

в переднюю

дверь

громко

постучали.

"ХЭНК, ХЕЛЬГА

У ТЕБЯ?"

"КТО?"

"ХЕЛЬГА!"

"МИНУТОЧКУ!"

"ЭТО НИНА, Я ДОЛЖНА

БЫЛА ВСТРЕТИТЬСЯ

ЗДЕСЬ С ХЕЛЬГОЙ, У НАС

ДЛЯ ТЕБЯ МАЛЕНЬКИЙ

СЮРПРИЗ!"

"ТЫ ПЫТАЛАСЬ УКРАСТЬ

У МЕНЯ ВИСКИ,

БЛЯДИНА!"

"ХЭНК, ВПУСТИ

МЕНЯ!"

"кончай, Хельга,

кончай!"

"ХЭНК!"

"Хельга, блядь ебаная...

Хельга! Хельга! Хельга!!"

я вытянул и

поднялся.

"впусти ее."

я зашел в

ванную.

когда я оттуда вышел, они

обе сидели у меня

пили и курили

смеялись о

чем-то.

потом заметили

меня.

"50 баксов," сказала Нина.

"25 баксов," ответил я.

"тогда мы ничего делать

не будем."

"тогда не делайте."

Нина затянулась

выдохнула.

"ладно,

дешёвка, 25

баксов!"

Нина встала и

начала снимать

одежду.

она была из них всех

самой

трудной.

Хельга встала и

начала снимать

одежду.

я налил

виски.

"иногда мне непонятно,

что, к дьяволу, тут

вообще

происходит," сказал

я.

"не беспокойся,

Папочка, подключайся

и всё!"

"а что именно я

должен

делать?"

"да делай, что

тебе, к ебеней маме,

хочется

делать,"

ответила Нина

и ее огромная задница

запылала

под

лампой.

поэзия

нужно

много

отчаяния

неудовлетворения

разочарования

чтобы

написать

несколько

хороших

стихотворений.

не

всякий

может

или

написать

или даже

прочесть

их.

ужин, 1933

когда мой отец ел

его губы становились

сальными

от еды.

и когда он ел

то говорил о том, как

хороша

еда

и как

большинство других

не кушает

так же хорошо

как

мы.

он любил

вымакивать

то, что оставалось

на тарелке

кусочком

хлеба,

издавая в то же время

хвалебные звуки

скорее похожие

на полу-

хрюки.

он сёрбал свой

кофе

громко

булькая.

потом ставил

чашку

на стол:

"десерт? что -

желе?"

моя мама

вносила его

в большой миске

и отец

вычерпывал его

ложкой.

плюхаясь к

нему на тарелку

желе странно

хлюпало,

почти

пердело.

за ним шли

взбитые сливки,

целыми кучами

поверх

желе.

"а-а! желе со

взбитыми сливками!"

мой отец всасываал

в себя желе и взбитые

сливки

с ложки -

похоже было, что они

исчезают в

вентиляционной

шахте.

покончив с

ними

он вытирал

рот

огромной белой

салфеткой,

тёр жёстко

круговыми

движениями,

салфетка закрывала

ему почти

все

лицо.

после этого

вынимались

сигареты

Кэмел.

он зажигал одну

деревянной

хозяйственной спичкой,

затем помещал эту

спичку,

не погасив,

пепельницу.

еще сербок

кофе, чашку

на стол, и хорошая

затяжка

Кэмелом.

"а-а это была

хорошая

еда!"

несколько минут спустя

в спальне

на кровати

от той пищи, что я

съел

и от того, что я

видел

мне уже

было

плохо.

единственное

что было

хорошо -

это слушать

сверчков

снаружи,

оттуда

из другого мира

в котором

я не

жил.

повезло же

мы сидели за этим столом,

мужчины и женщины

после обеда

и почему-то

разговор

зашел о

ПМС.

Одна из дам

твердо заявила, что

единственное средство от

ПМС -

старость.

были и другие

замечания

которые я забыл,

если не считать одного

сделанного этим

гостем из Германии,

один раз женатым,

ныне разведенным.

к тому же, я видел

его с

разными количествами

прекрасных молодых

подружек.

как бы то ни было, послушав

тихонько

наш разговор

некоторое время

он спросил:

"что такое ПМС?"

вот воистину

был человек

которого коснулись

ангелы.

свет был так

ярок

что мы

все

отвели глаза.

ночлежка

ты не жил

пока не побывал в

ночлежке

где ничего, кроме одной

лампочки

и 56 мужиков

стиснутых вместе

на койках

и все

храпят

одновременно

и некоторые

храпки

так

глубоки и

гадки и

невероятны -

темные

сопливые

мерзкие

недочеловеческие

хрипы

аж из самого

ада.

разум твой

чуть не рушится

под тяжестью этих

похожих на смерть

звуков

перемешивающиеся

запахи:

задубевшие

нестиранные носки

обоссанное и

обосранное

белье

и над всем этим

медленно циркулирующий

воздух

очень напоминающий тот

что исходит из

незакрытых

мусорных

баков.

и эти

тела

в темноте

жирные и

тощие

скрюченные

некоторые

безноги

безруки

некоторые

безмозглы

и что самое

худшее:

полнейшее

отсутствие

надежды

оно окутывает

их

укрывает их

с головой.

это не

переносимо.

ты

поднимаешься

выходишь

бредешь по

улицам

туда и

сюда по

тротуарам

мимо зданий

за

угол

и назад

по

той же самой

улице

думая

те люди

все были

детьми

когда-то

что же сталось

ними?

и что же

сталось

со

мной?

здесь

снаружи

темно

и холодно

милостыня

иногда у меня просят

мелочь

по 3 или 4 раза

за двадцать минут

и в девяти случаях из

десяти я

подаю.

в тех одном-двух случаях

что я не подаю

у меня возникает инстинктивная

реакция

не подавать

и я

не подаю

но в основном я

лезу в карман и

даю

но всякий раз

не могу не

вспомнить

как часто

пустоглазый

со шкурой, присохшей к

ребрам

в башке невесомо и

безумно

я никогда не просил

никого

ни о чем

и дело было не в

гордости

просто я

не уважал

их

не считал их

достойными человеческими

существами.

они были

врагом

и остались им до сих пор

когда я лезу

в карман

подаю.

ожидание

жаркие лета середины 30-х в Лос-Анжелесе

где каждый 3-й участок пустовал

и до апельсиновых рощ было совсем

рукой подать -

если у вас была машина и

бензин.

жаркие лета середины 30-х в Лос-Анжелесе

я слишком молод для мужчины и слишком стар

для мальчика.

крутое времечко.

сосед попробовал обворовать наш

дом, мой отец поймал его

влезающим в

окно,

прижал в темноте

к полу:

"ах ты, сукин сын,

падла!"

"Генри, Генри, отпусти,

отпусти меня!"

"сукин ты сын, я тебя

убью!"

мать позвонила в полицию.

другой сосед поджег свой дом

чтобы получить

страховку.

дело расследовали и

его посадили.

жаркие лета середины 30-х в Лос-Анжелесе

делать нечего, пойти некуда, остается слушать

полные ужаса разговоры родителей

посреди ночи:

"что же мы будем делать? что делать

будем?"

"господи, да не знаю я..."

голодные собаки в переулках, шкура липнет

к ребрам, шерсть повылазила, языки

вывалены, такие грустные глаза, печальнее любой печали

на земле.

жаркие лета середины 30-х в Лос-Анжелесе,

мужчины квартала были тихи

а женщины походили на бледные

статуи.

в скверах полно социалистов,

коммунистов, анархистов, стоят на садовых

скамейках, разглагольствуют, агитируют.

солнце светило с ясного неба и

океан был чист

и мы были

ни мужчинами, ни

мальчиками.

мы кормили собак остатками сухого твердого

хлеба

которые они поедали с благодарностью,

глаза сияли в

изумлении,

хвосты виляли от такой

удачи

Вторая Мировая надвигалась на нас,

даже тогда, в те

жаркие лета середины 30-х в Лос-Анжелесе.

те утра

я до сих пор помню тех нью-орлеанских крыс

на перилах балкона

в темнотище раннего утра

пока я стоял и ждал своей очереди в

сортир.

там всегда было две или три

больших

они просто сидели - иногда

быстро перемещались,

замирали и снова сидели.

я смотрел на них, а они смотрели на

меня.

страха они не выказывали.

наконец, дверь сортира отворялась

и выходил

один из жильцов

причем он всегда выглядел хуже

крыс

потом он удалялся

по коридору

а я заходил в еще-

вонявший сортир

со своим бодуном.

и почти всегда

когда я выходил

крыс уже не было.

как только немного рассветало

они

испарялись.

и после этого

мир принадлежал

мне,

я спускался по лестнице

прямо в этот мир

к своей нищенской

жалкой

работе

постоянно помня о

крысах -

им было гораздо лучше

чем

мне.

я шел на работу, а солнце

вставало, жаркое

и шлюхи спали

как

младенцы.

всё, к чему прикасаешься

надеваешь свою рванину в старой нью-орлеанской меблирашке,

вместе с кладовщицкой душонкой,

затем катишь маленькую зеленую тележку мимо продавщиц, которые

тебя не замечают, эти девчонки мечтают о добыче

покрупнее своими крохотными прямоугольными

умишками.

или в Лос-Анжелесе, возвращаешься с работы в экспедиции склада

автомобильных запчастей, поднимаешься на лифте в 319-й и находишь

свою бабу - растянулась на постели, бухая к

6 часам вечера.

ты всегда был растяпой, снимая их, тебе вечно доставались

объедки, шизы, кирюхи, глатокеши.

может, лучшего ты не заслуживал, а может, лучшего не

заслуживали они.

ты шел в бары и там находил новых кирюх, глотарок, шиз.

всего-то и надо было, что показать тебе пару хорошо оформленных лодыжек в

туфлях на шпильках.

ты громыхал по кроватям с ними вверх и вниз, как будто обнаружил

смысл

существования.

затем настал тот день на работе, когда продавец Ларри подошел по

проходу вместе со своим жирным брюхом и глазками-кнопками, Ларри всегда

громко топал ботинками на кожаной подошве и почти всегда

насвистывал.

он перестал свистеть и встал у твоего экспедиторского стола, пока ты

работал.

затем начал раскачиваться взад-вперед, была у него такая привычка, и вот

он стоял и качался, наблюдая за тобой, он был одним из этаких шутников, знаете

ли, потом начал смеяться, тебе было херово после долгой сумасшедшей

ночи, побриться забыл, рубашка драная.

"в чем дело, Ларри?" спросил ты.

и тогда он сказал: "Хэнк, все, к чему ты прикасаешься, превращается в дерьмо!"

и поспорить с ним по этому поводу ты не мог.

мойка машин

вылез, парень грит: "эй!" подошел ко

мне, пожали руки, сунул мне 2 красных

талончика на бесплатную мойку, "после увидимся,"

сказал я, перешли с женой на

пятачок, где ждут, сели на лавочку снаружи.

подошел, прихрамывая, черный, грит:

"эй, мужик, ну как оно?"

я ответил: "отлично, браток, сам-то как?"

"без проблем," грит он и отваливает

протирать кэдди.

"эти люди тебя знают?" спросила моя жена.

"нет."

"а почему они тогда с тобой разговаривают?"

"я им нравлюсь, люди меня всегда любили,

это мой крест."

тут нашу машину домыли, парень махнул

мне тряпкой, мы встали, подошли

к машине, я сунул ему доллар, мы влезли, я

завел мотор, распорядитель подошел

к нам, здоровый кабан в темных очках, огромный просто,

расплылся в ухмылке: "рад тебя видеть,

мужик!"

я улыбнулся в ответ: "спасибо, но весело-то у тебя,

чувак!"

я выехал на трассу: "они тебя знают,"

сказала жена.

"конечно," ответил я, "я уже там был."

мигание ставок

служитель автостоянки Бобби был смешным малым,

постоянно острил, ржал, у него

это хорошо получалось, он был оригинал,

иногда мне было погано, и

я слушал Бобби и

отживал.

не видел его 3 недели, спросил

других служителей, но они не знали

или принимались что-нибудь сочинять.

сегодня подъехал, а Бобби

на месте, форма мятая, просто

стоял и всё, пока остальные

работали.

подошел к нему, он, казалось

меня узнал, потом заговорил: "достало

меня сюда ехать, аж 3 часа

добирался!"

он не смеялся, вдруг неожиданно

растолстел, пряжка на ремне

расстегнута, я ее застегнул, 3-

дневная щетина,

волосы

все поседели, лицо в морщинах, глаза

как с кормы сброшенные, постарел

на 20 лет за 3 недели.

"здорово тебя видеть, Бобби."

"ага, еще бы, ты когда эту хрень себе

купишь?"

он говорил об

ипподроме.

я пересек стоянку, вышел на

трибуны, поднялся на

лифте до последнего этажа, подошел

к стойке обслуживания.

Бетти заметила меня и налила

кофе.

"готовы к большому дню?"

спросила она.

"я готов к любому

дню."

"вы ведь сюда выигрывать приходите,

правда?"

"я прихожу сюда не

проигрывать."

я взял кофе и пошел сесть

лицом к табло тотализатора.

ставки замигали, я сел

пролив горячий кофе

себе на

руку.

"говно," сказал я.

и день

продолжался.

конкурс поэзии

присылайте столько стихотворений, сколько захочется, только

каждое не должно превышать десяти строк.

никаких ограничений ни для стиля, ни для содержания

однако мы предпочитаем стихи

утверждающие.

через два интервала

с вашей фамилией и адресом в

левом верхнем

углу.

редакторы не несут ответственности за

рукописи

без конвертов с обратным адресом и маркой

все усилия

будут прилагаться для того

чтобы оценить все работы за 90

дней.

после тщательного отбора

окончательный выбор будет сделан

Элли Мэй Муди,

генеральным главным редактором.

просьба приложить десять долларов к

каждому предоставляемому

стихотворению.

окончательный большой приз в размере

семидесяти пяти долларов будет

присужден победителю

Конкурса

Элли Мэй Муди Золотая Поэзия,

вместе со свитком

подписанным самой

Элли Мэй Муди.

также будут вручаться свитки

за 2-е, 3-е и 4-е места

также подписанные

Элли Мэй Муди.

все решения будут

окончательными.

победители будут

опубликованы в весеннем номере

Сердца Небес.

победители также получат

по одному экземпляру журнала

вместе с

последним сборником

стихов

Элли Мэй Муди

Место, Где Умерла

Зима.

мир

за угловым столиком в

кафе

сидит

пара средних лет.

они закончили

есть и оба теперь пьют

пиво.

9 часов вечера.

она курит

сигарету.

потом он что-то говорит.

она кивает.

затем говорит она.

он ухмыляется, шевелит

рукой.

потом они

затихают.

сквозь жалюзи рядом с их

столиком

мигает

красная неоновая

вывеска.

нет войны.

нет ада.

потом он поднимает свою бутылку

пива.

она зеленая.

он подносит ее к губам,

наклоняет.

это коронет.

ее правый локоть лежит

на столе

и в руке

она держит

сигарету

между большим и

указательным пальцами

пока она смотрит

на него

улицы снаружи

расцветают

ночи.

синяя птица

у меня в сердце есть синяя птица, которой

хочется выбраться на волю

но я для нее слишком крут,

я говорю, оставайся внутри, я не собираюсь

показывать тебя

никому.

у меня в сердце есть синяя птица, которой

хочется выбраться на волю

но я заливаю ее виски и вдыхаю

сигаретный дым

и ни шлюхи, ни бармены

ни продавцы гастрономов

не знают, что

она

есть внутри.

у меня в сердце есть синяя птица, которой

хочется выбраться на волю

но я слишком крут для нее,

я говорю,

сиди тихо, ты что, хочешь мне все

испоганить?

ты хочешь запортачить

механику?

ты хочешь подорвать продажу моих книг

в Европе?

у меня в сердце есть синяя птица, которой

хочется выбраться на волю,

но я слишком умен, я лишь иногда выпускаю

ее по ночам

когда все спят.

я говорю, я знаю, что ты там

поэтому не

печалься.

потом загоняю ее обратно,

но она немного поет

там, внутри, я еще не совсем дал ей

умереть

и мы спим с нею вместе вот

так

с нашим

тайным пактом

и это достаточно мило, чтобы

расплакаться, но я не

плачу, а

вы?

2

чтобы жить слишком долго

нужно больше чем

время

выйдя на улицу

сладкий бросок люгера

к виску,

полет птиц, машущих крыльями

к северу

щелчок

отпущенного

предохранителя,

затмение

солнца,

звук чего-то

захлопнутого

резко,

кореш.

заместители

Джек Лондон, напрочь спивающийся

пиша о странных и героических людях

Юджин О'Нил, допивающийся до потери памяти

пиша свои темные и поэтичные

работы.

теперь наши современные

читают лекции в университетах

при галстуках и костюмах,

маленькие мальчики, трезво прилежные,

маленькие девочки с остекленевшим взором

поднимают

глаза,

лужайки так зелены, книги так скучны,

жизнь так подыхает от

жажды.

гений

этот человек иногда забывает, кто

он такой.

Иногда он думает, что он

Папа Римский.

в другие разы он думает, что он

затравленный кролик

и прячется под

кроватью.

затем

ни с того ни с сего

им овладевает полная

ясность

и он начинает творить

произведения

искусства.

тогда с ним все в порядке

некоторое

время.

затем, скажем,

сидит он со своей

женой

и с 3 или 4 другими

людьми

обсуждает различные

материи

он очарователен,

колок,

оригинален.

и тут делает

нечто

странное.

вроде как однажды

встал

разлатался

и стал

ссать

на

ковер.

в другой раз

съел бумажную

салфетку.

а еще был

раз

когда он сел в

машину

и поехал

задним ходом

до самого

бакалейного

магазина

и обратно

задним ходом

другие водители

орали на

него

но он

доехал

туда и

обратно

без

происшествий

и его не

остановил

полицейский

патруль.

но лучше всего

у него получается

Папа

и по-

латыни

он говорит очень

хорошо.

его произведения

искусства

вовсе не так

замечательны

но они позволяют ему

выживать

и жить с

целой серией

19-летних

жен

которые

стригут ему волосы

ногти

меняют слюнявчики

подтыкают на ночь и

кормят

его.

он изматывает

всех

кроме

себя.

поэт в Нью-Йорке

сегодня ужинаю не дома

нахожу столик один

и в ожидании заказа

достаю книгу, взятую у жены

Поэт в Нью-Йорке.

я часто беру с собой разные вещи почитать

чтобы не приходилось смотреть на

людей.

я обнаружил, что стихи плохи (для меня)

эти самые стихи, написанные в 1929

в том году, когда рухнул рынок

ценных бумаг.

я закрываю книгу и смотрю на

людей.

приносят мой заказ.

еда тоже плоха.

некоторые утверждают, что плохое и хорошее

приходят полосками.

надеюсь, что так.

я ожидаю хорошего, кладу ломтик

цыпленка под лимоном себе в

рот, жую

и делаю вид, что все

сравнительно

прекрасно.

не продается

я просто сидел в баре

non compos mentis.

до Рождества

оставалась примерно неделя.

большой Эд торговал снаружи

ёлками.

он зашел в

бар.

"Господи, как холодно-то

там!"

большой Эд взглянул на меня.

"Хэнк, сходи постой там

с моими ёлками.

если кто-нибудь захочет купить

какую-нибудь, зайдешь и

позовешь меня."

я встал снаружи.

на мне была рубашка с коротким рукавом.

куртки у меня не было.

шел снег.

было холодно, как лед

но как такой славный

лед.

я к снегу не привык

но снег мне нравился.

я стоял с ёлками.

я простоял так минут

потом вышел большой

Эд.

"никто не подходил?"

"нет, Эд."

"зайди, скажи Билли-Бою

чтоб налил тебе за

мой счет."

я зашел

отыскал табурет.

Билли-Бою я сказал:

"двойной скотч и воду,

за счет Эда."

Билли-Бой начислил.

"продал ёлок-то?"

"ни одной."

Билли-Бой оглядел

посетителей.

"эй, Хэнк не продал

ни одной ёлки."

"в чем дело, Хэнк?"

спросил кто-то.

я не ответил.

я отхлебнул из

стакана.

"как же так вышло, что ни одной ёлки

не продано?" спросил кто-то

еще.

"как пчела прилипнет к

меду, как за днем приходит

ночь

в вони времени,

это

произойдет."

"что произойдет?"

"кто-то продаст ёлку

хотя это не обязательно

буду я."

я допил.

повисла

тишина.

затем кто-то произнес:

"этот парень какой-то

чокнутый."

будучи там

и с теми

я решил

что против этого

мне нечего

возразить.

это

самовосторженная чушь, когда

знаменитости собираются вместе поаплодировать своему мнимому

величию

вы

недоумеваете, где же

настоящие

в какой

гигантской пещере

прячутся

пока

смертельно бездарные

выходят на поклон

похвалам

пока

дураков

одурачивают

вновь

вы

недоумеваете, где же

настоящие

если настоящие

существуют.

эта

самовосторженная чушь

длится

десятилетиями

за некоторыми исключениями

веками.

это

так тягостно

так абсолютно безжалостно

это

перемалывает кишки в

порошок

сажает надежду на цепь

это

превращает простые вещи

вроде

отодвинуть штору

или

надеть ботинки

или

выйти на улицу

в более сложные

почти

окаянные

когда

знаменитости собираются

поаплодировать своему

кажущемуся

величию

когда

дураков

одурачивают

вновь

человечество

ах ты больное

уёбище

теперь

дойти до сюда

соскальзывая в старость

десятки лет прошел

не встретив никого

поистине злого

не встретив никого

поистине исключительного

не встретив никого

поистине хорошего

соскальзывая в старость

десятки лет ушли

по утрам хуже всего.

в заблуждении

воитель

я возвращаюсь после долгого, но

победного дня

на скачках.

она встречает меня с каким-то

мусором

который я выношу и сваливаю

в мусорный

бак.

"Господи боже мой," говорит она,

"закрывай плотнее крышку!

муравьи расползутся

везде!"

я закрываю плотнее крышку.

я думаю об Амстердаме.

я думаю о голубях, слетающих с

крыши.

я думаю о Времени, болтающемся

на

бумажной скрепке.

она права, конечно: крышка

должна быть

закрыта плотнее.

я медленно

возвращаюсь

дом.

исповедь

в ожидании смерти

как кошки

которая прыгнет на

постель

мне очень и очень жаль

свою жену

она увидит это

окоченевшее

белое

тело

потрясет его разок, затем

быть может

еще раз:

"Хэнк!"

Хэнк не

ответит.

не смерть меня

тревожит, а моя жена

оставленная с этой

кучей

ничего.

я хочу чтобы

она знала

однако

что все те ночи

когда я спал

с нею рядом

даже бессмысленные

споры

были вещами

навсегда великолепными

и те трудные

слова

которые я всегда боялся

сказать

теперь сказать

можно:

я люблю

тебя.

шарахнутый

конченный,

не могу найти рукоятку

шарахнутый по башке в проходных дворах неизвестности,

слишком много темных дней и ночей,

слишком много недобрых полудней, плюс

постоянный залип на

дамах смерти.

кончен. заверните

меня, упакуйте

меня,

швырните птицам Нормандии или

чайкам Санта-Моники, я

больше не

читаюсь

больше не

размножаюсь,

беседую со старичьем поверх тихих

оградок.

это здесь, что ли, рас-

комплексуется

мой суицидный комплекс?: когда

меня спрашивают по телефону:

а вы когда-нибудь знали Керуака?

я теперь пропускаю вперед машины на трассе.

я не бил никого по морде 15 лет.

я вынужден вставать пописять по 3 раза за ночь.

и когда я вижу какую-нибудь секс-бомбу на улице, то

перед глазами у меня стоят только

хлопоты.

кончен, вернулся к квадрату,

пью в одиночестве и слушаю классическую

музыку.

в умирании главное - как подготовишься.

тигр бродит в моих снах.

сигарета у меня во рту только что взорвалась.

любопытные вещи до сих пор

случаются.

нет, я никогда не знал Керуака.

вот видите:

жизнь моя прошла

не напрасно

в конце

концов.

писатель

когда я думаю обо всем, что вынес, пытаясь быть

писателем - обо всех тех комнатах во всех тех городах,

когда я жевал крошки пищи, что

не прокормили бы

и крысу.

я был так тощ, что моими лопатками

можно было резать хлеб, вот только хлеб у меня

бывал редко...

а тем временем я записывал разное

снова и снова

на кусочках бумаги.

и когда переезжал с одного места на

другое

мой картонный чемодан так и

выглядел: бумага снаружи, набитая

бумагой внутри.

каждая новая хозяйка квартиры

спрашивала: "чем вы

занимаетесь?"

"я писатель."

"о..."

когда я обосновывался в крохотных комнатках, чтобы предаться своему

ремеслу

многие из них жалели меня, кормили

кусочками, вроде яблок, грецких орехов,

персиков...

много они знали

что это

было практически все, чем я

питался.

но вся их жалость заканчивалась, когда

они обнаруживали у меня бутылки из-под дешевого

вина.

нормально быть голодающим пистелем

но не

голодающим писателем, который

пьет.

пьяницам никогда ничего

не прощают.

но когда мир смыкается над тобой очень

быстро

бутылка вина кажется весьма

разумным другом.

ах, все эти квартирные хозяйки,

по большинству тяжелые, медлительные, их мужья

давно покойные, я до сих пор вижу этих

дорогуш

ползающих вверх и вниз по лестницам

своего мирка.

они разлиновывали само мое существование:

если б они не позволяли мне

пожить лишнюю недельку, не платя

время от времени,

я бы оказался на улице

а я не мог ПИСАТЬ

на улице.

было очень важно иметь

комнату, дверь, эти

стены.

ох, те темные утра

в тех постелях

прислушиваюсь к их шагам

прислушиваюсь к их кашлю

слышу, как спускается вода в их

унитазах, нюхаю, как готовится

их еда

в то же время ожидая

хоть какого-нибудь слова

об отправленном в Нью-Йорк

и в целый мир,

мои отправления тем образованным,

интеллигентным, снобоватым, врожденным,

формальным, комфортным людям

там

они поистине не торопились

сказать, нет.

да, в темных постелях

с квартирными хозяйками, шебуршившимися вокруг

слонявшимися без толку и шпионившими, точившими

кухонную утварь,

я часто думал о тех редакторах и

издателях

которые не признавали того

что я пытался сказать

по-своему

по особому

и я думал, должно быть

они неправы.

за этой мыслью следовала

другая, гораздо хуже

первой:

может быть, это я

дурак:

почти каждый писатель думает

что он пишет

исключительные работы.

это

нормально.

быть дураком -

нормально.

и после этого я

вылезал из постели

находил кусок

бумаги

и начинал

писать

снова.

они не кушают так, как мы

мой отец за едой.

его уши двигались.

он жевал с огромной энергией.

я желал ему сгореть в аду.

я наблюдал за вилкой в его руке.

я наблюдал , как она кладет пищу ему в рот.

то, что ел я, было безвкусным и смертельным.

его огрызки разговора вонзались мне в мозг.

слова сбегали мне по позвоночнику.

они проливались мне в башмаки.

"кушай, Генри," говорила моя мать.

он говорил: "многие люди голодают и не кушают так хорошо, как мы!"

я желал ему сгореть в аду.

я наблюдал за его

Speaking In Tongues Лавка Языков

ЧАРЛЗ БУКОВСКИ

СТИХИ ПОСЛЕДНЕЙ НОЧИ НА ЗЕМЛЕ

1

мои запястья - реки

пальцы мои - слова

пробка

два крутых

мой немецкий корефан

с днем рожденья

телефон

прогиб

такое чувство

величайший актер наших дней

дни точно бритвы, ночи полны крыс

в темноту и на свет

будьте добры

мужчина с прекрасными глазами

странный день

тюльпаны с теплицами

воздух и свет и время и пространство

орел сердца --

ярко-красная машина

навстречу 21-му веку

дамочка и пума

сплошная веселуха

привет, Гамсун

смерть курит мои сигары

ломбарды

ад - это закрытая дверь

закрытые ставни

до СПИДа

каменная глыба

поэзия

ужин, 1933

повезло же

ночлежка

милостыня

ожидание

те утра

всё, к чему прикасаешься

мойка машин

мигание ставок

конкурс поэзии

мир

синяя птица

2

чтобы жить слишком долго

нужно больше чем

время

выйдя на улицу

заместители

гений

поэт в Нью-Йорке

не продается

это

теперь

в заблуждении

исповедь

шарахнутый

писатель

они не кушают так, как мы

Speaking In Tongues
Лавка Языков